О искусстве
Изысканная красота интерьера
В период ренессанса Джотто, Рафаэль, Микеланджело и иные мастера творили шедевральные фрески, которые продолжают восхищать нас и сегодня.
На сегодняшний день нет необходимости быть известным художником для того, чтобы украшать комнаты настенной фреской. Потому что фрески в интерьере могут не быть не менее восхитительны и величественны, чем изысканная ручная роспись. Сегодня современные технологии дают возможность максимально быстро и просто нанести фреску на стену, потолок или
Гофман и гейне
«Личность в концепции Новалиса,— пишет А. С. Дмитриев,— существует в бесконечных временных и пространственных измерениях — в космосе, во вселенной, данной от века, без конца и без начала. Как часть, но в то же время и как центр этого универсума, вмещающего все и вся, бесконечна и неизбывна во всеобщей бесконечной круговерти и жизнь человека...»
Формой постижения гармонии была и романтическая ирония.
Восприятие мира
Это один из примеров того, как диалектична мысль романтиков. Цельность личности художника осмысляется в ее отношении к внешнему миру. Личность не пассивна, она пе просто вбирает в себя мир, она осмысляет его, придает картине мира единство, но это единство не должно быть произвольным, оно само определяется широтой восприятия мира.
Разумеется, идея цельной гармонической личности могла найти у романтиков только утопическое, иллюзорное воплощение.
Роль исключительности
И между тем в историко-литературных трудах недостаточно акцентируется, например, тот факт, что связанные дружбой и придерживавшиеся сходных политических ВЗГЛЯДОВ Шелли и Байрон принадлежали к разным типам романтизма, если исходить из тех моделей личности, которые они представляли в своем творчестве.
Шелли отчетливо понимал, что сама исключительность, незаурядность личности неотвратимо вела к ее изоляции — возникала непреодолимая дистанция, отделяющая ее от окружающих.
Евгений онегин
Эти слова тем более поразительны, что роман Гюго создавался в конце 50-х годов XIX в., т. е. спустя несколько десятилетий после смерти Наполеона, когда сама романтическая концепция личности многими уже воспринималась как анахронизм.
Примечательно и другое: личность Наполеона постоянно как бы стояла перед глазами современников, как критерий или как своеобразный эталон в суждениях о романтических поэтах и романтических героях.
Наполеон бонапарт
Искусство романтизма не случайно выдвигает образ благородного разбойника, мстителя-одиночки («Жан Сбогар» Ш. Нодье, «Корсар» Байрона, «Аммалат-бек» Бестужева- Марлинского, «Девица Скюдери» Гофмана).
Если любые средства оправдывают цель, то подвиг нередко граничит со злодеянием: «Какая разпица,— отмечает в записной книжке Жан Сбогар у Нодье, — между преступлением и подвигом, между казнью и апофеозом почестей» и.
Байронический герой
Одним из первых и, пожалуй, наиболее ярко воплотил в своем творчестве исключительную личность Байрон. Можно даже говорить о байроническом герое как явлении типологическом для всего европейского романтизма.
Существенно важно, что герой Байрона пе просто один, именно в своем одиночестве он ищет для себя самоутверждения о самом Байроне и его герое В. Г. Белинский сказал: «Это личность человеческая, возмутившаяся против общего и в гордом восстании своем опершаяся на самое себя» и.
История петера шлемиля
Можно до бесконечности приводить примеры, подтверждающие неприятие романтиками буржуазного общества. Романтики неустанно напоминали о том, что повсюду; искажены представления о подлинной ценности личности, когда на первый план выступают какие-то внешние второстепенные признаки. Человек обозначается по своей профессии, по должности, по табелю о рангах. Повесть А. Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля» (1814) — весьма выразительная притча о полном смещении и извращении критериев ценности личности.
Ошибки идеологов
Леопарди показывает, что главный просчет идеологов прогресса заключен в забвении интересов личности. Если, по мнению Леопарди, над людьми во все века тяготел злой рок, то теперь люди находят новый выход: они соглашаются, что нельзя человека сделать счастливым, но уверены во всеобщем счастье на Земле. Отдельный индивид остается несчастным, но достигнуто благо для всех — так у Леопарди почти повторяется аргументация Шиллера: человек как личность теряет там, где выигрывает целое: история, прогресс, человечество.
Джиакомо леопарди
В разном контексте у романтиков получает развитие идея противоречивости исторического прогресса (уже прозвучавшая у ряда поздних просветителей: Руссо, Шиллера).
Мрачную картину своего времени рисует Джиакомо Леопарди. Так, поэму «Отречение» (1835) итальянский романтик начинает своеобразным психологическим экспериментом: попробовать признать мир со всеми его радостями, которые прельщают многих современников.
Новая книга
С отдельными положениями этой книги можно не соглашаться, что-то оспаривать, но нельзя не пригнать ее новаторского значения для всей пашей науки о романтизме. Не прибегая к делению на два течения, нигде не добавляя оценочного прилагательного к слову «романтизм», Берковский сумел раскрыть идейную борьбу во всей сложности, бескомпромиссно показать реакционность суждений, верований и целых политических программ Арнима.
Новое течение
В советском литературоведении в последние годы пересмотр коснулся, например, вопроса о двух течениях (прогрессивном и реакционном). И если многие ученые продолжают придерживаться этого деления и даже считают его основополагающим, происходит постепенное сокращение списка реакционных и консервативных романтиков: в конкретных исследованиях о Вииьи, Новалисе, Э. По они так уже не обозначаются.
Новый путь гёте
Гете шел иным путем. Жанр складывался отнюдь не в полемике с классицизмом. Гете, как и позднее романтики, обращался к художественному опыту всей предшествующей европейской литературы. «Фауст вместил в себя разные жанровые начала: мистерии, моралите, миракля, трагедии, эпической поэмы, мещанской, исторической, философской драмы, рыцарского романа, классической комедии, фарса, маскарадного действия, волшебной оперы.
Племянник рамо
Таким образом, когда Гете занялся переводом «Племянника Рамо», он словно встретился со своим старым соратником. Сложный ход мысли Дидро, его парадоксы были близки автору «Фауста». За два года до смерти в беседе с канцлером Мюллером Гете еще раз напомнил о величии Дидро: «Кого можно назвать, чтобы поставить рядом с Дидро?» — задал он риторический вопрос.
Поэтому можно говорить об известной преемственности Дидро и Гете.
Метафизика
Хотя слово «метафизика» употребляется здесь в другом смысле («умо-зрительное учение»), из контекста очевидно, что именно механистический характер объяснений природы вызывал недоумение и разочарование у Гете.
В «Фаусте» об этом сказано со всей отчетливостью:
Живой предмет желая изучить, Чтоб ясное о нем познанье получить, Ученый прежде душу изгоняет. Затем предмет на части расщепляет И видит их, да жаль: духовная их связь Тем временем исчезла, унеслась.
Романтики века
Сам Гете настороятенно, с опаской присматривался к деятельности романтиков. В разгар романтического движения он опубликовал статью о Винкельмане (1805), явно полемическую по отношению к романтизму. Но характерно, что одновременно он напечатал свой перевод «Племянника Рамо» Дидро.
Отношение Гете к французскому материализму XVIII в., его размышления о Дидро дают многое для понимания того, как шел немецкий поэт по пути преодоления метафизического подхода к явлениям природы.
Век просвещения
Немецкая академическая паука была в этом отношении проницательней, поскольку бережно придерживалась текста Гете. Примером может служить фундаментальный труд 20-хf годов XX в. «Дух эпохи Гете» Г. Корфа. Опираясь на приведенные выше слова из «Пролога» о настоящем («хорошем») человеке, который в своем смутном порыве исполнен сознания истинности своего пути, Корф истолковывает союз Фауста с Мефистофелем: «В том и состоит величайший триумф его жизни, его истинная победа над жизнью, что он вступает на путь парадоксальной интриги, чтобы с помощью черта прийти к богу» Если снять это упрощенное (и тоже, конечно, тенденциозное) приравнивание Господа из «Пролога» к традиционному богу, то все же схвачено главное в «парадоксальной интриге» — через «зло» к «добру».
Рецензия на спектакль
Герхард Шольц (ГДР) в своей работе о «Фаусте» Гете уделяет специальную главу полемике с западногерманским театроведом Зигфридом Мельхингером, особенно настойчиво и тенденциозно пропагандировавшим концепцию Г. Грюндгенса 25. Характер этой политической тенденции нетрудно представить, если самая мечта Фауста увидеть «свободный народ на свободной земле» (в финале второй части) трактуется как нелепое заблуждение, при этом Фаусту приписывается, что он свой идеал пытался осуществить «методами террора» (гибель Филемона и Бавкиды).
Густав грюидгенс
Сложность взаимоотношений между Фаустом и Мефистофелем в трагедии Гете усугубляется еще одним немаловажным обстоятельством: характером драматургии и, что особенно важно для театра, разной степенью сценичности этих двух образов.
Когда Н. Г. Чернышевский называл Мефистофеля «главным двигателем действия», то это можно истолковать в двух смыслах: как особой философской роли образа в процессе исканий истины и как главной активной силы в развитии интриги в той мере, в какой возможно применить это понятие к драматургической структуре философской драмы.
Философский спор
Гете разворачивает перед нами панораму философского спора, в ходе которого не просто побеждает одна сторона, а побеждает, обогащенная этим спором. Истина не преподносится готовая, она рождается в борьбе. Как уже выше говорилось, в литературе Просвещения добро и зло чаще всего были метафизически противопоставлены друг другу, одно исключало другое. Сложность проявлялась лишь в том, что зло иногда маскировалось под добро, прикрывалось ханжеской фразой и ханжеским поведением (например, у Филдинга), но в конечном итоге оно разоблачало себя, и тогда зло представало в своей однозначности как антитеза добру.